Глава 1. Где там мёртвые наши души?

Кандинский медленно, считая ступени, поднялся по мраморной лестнице московского особняка князя Гагарина. На втором этаже под ногами поскрипывал паркет, положенный поверх старых досок — линолеум коридоров первого этажа сменился здесь чем-то более респектабельным. Внутреннее пространство здесь почти не изменилось за двести лет — те же лепные карнизы, потемневшие от времени, те же высокие окна с тяжёлыми шторами, приглушающими неяркий октябрьский свет до тёплого полумрака.

Институт мировой литературы занимал это здание уже более девяноста лет, но кладка была старше ещё на столетие. В этих комнатах когда-то принимали послов, решали судьбы крепостных, читали письма из Европы при свечах. Теперь здесь писали диссертации о Шекспире и подавали заявки на гранты. Кандинский знал здесь каждый коридор, каждый поворот, но сегодня здание казалось чужим — может быть, из-за вчерашнего звонка. Секретарь директора, назначая встречу, говорила не обычным служебным тоном, а с осторожностью человека, передающего чужие слова.

Приёмная располагалась в угловой комнате с одним окном, выходившим во двор. Тамара Львовна сидела за столом, как сидела последние двадцать лет, — прямая спина, сжатые губы, одинаково официальный взгляд что для аспиранта, что для академика. При появлении Кандинского она подняла глаза от бумаг и кивнула в сторону двойной двери.

— Вас ждут, Николай Карлович. Уже минут двадцать.

Она произнесла это ровно, без упрёка, но Кандинский расслышал кое-что ещё. Так она говорила, когда за дверью сидел кто-то, перед кем директор вставал из-за стола.

Кандинский поправил очки и постучал. Голос изнутри — не директорский, незнакомый — пригласил войти. Он повернул медную ручку и шагнул в кабинет, где стоял запах нагретого дерева и сигарного дыма, въевшегося в обивку мебели.

Директор сидел в стороне от своего стола, у окна в кресле, которое обычно предназначалось для посетителей. Взгляд устремлён в сад, где октябрьские липы роняли последние листья на аллею, — поза человека, которого попросили присутствовать, но не решать.

У низкого столика в центре комнаты сидели двое. Первый поднялся при появлении Кандинского. Это был мужчина лет шестидесяти в дорогом костюме с галстуком цвета бургундского вина. Породистое лицо, тяжёлые веки — казалось, он смотрит на собеседника чуть сверху, даже когда сидит. Кандинский узнал его сразу — Александр Владимирович Лудинский, бывший министр культуры, теперь — помощник президента по вопросам культурного наследия.

— Николай Карлович, — Лудинский протянул руку, но не улыбнулся. — Благодарю, что нашли время.

Второй поднялся чуть позже — подтянутый, в штатском, но выправка выдавала военное прошлое. На коленях у него лежала папка из чёрной кожи, которую он придерживал ладонью.

— Алексей Мареев, — представился он негромко, — капитан ФСБ, управление по защите конституционного строя.

Кандинский пожал протянутые руки. ФСБ, значит. Он остался стоять — никто не предложил сесть.

— Николай Карлович, — начал Лудинский, не теряя времени на любезности. — Приближается важная дата. Двадцать первое февраля следующего года — сто семьдесят пять лет со дня смерти Николая Васильевича Гоголя, — он помедлил, набирая вес для следующей фразы. — Великого русского писателя.

Кандинский ждал продолжения. Юбилеи в их институте — дело обычное: конференции, сборники статей, торжественные заседания. Но для этого не понадобился бы сотрудник госбезопасности.

— Президент лично заинтересован в том, — продолжал Лудинский, чуть задержавшись на последнем слове, — чтобы эта дата была отмечена достойно. Не формально. Содержательно.

За окном ветер качал ветви, и директор по-прежнему смотрел в сад.

— В чём, собственно, дело? — спросил Кандинский.

Лудинский достал из внутреннего кармана очки в тонкой оправе, надел их и посмотрел на Кандинского поверх стёкол.

— Второй том «Мёртвых душ», — сказал он. — Сожжённый Гоголем в феврале пятьдесят второго года. Что от него осталось?

— Черновики пяти глав, — ответил Кандинский автоматически. — Воспоминания современников о чтениях. Мемуарные свидетельства. Разрозненные фрагменты.

— Вот именно, — кивнул Лудинский. — Разрозненные. А что, если собрать всё воедино?

Кандинский начинал понимать, к чему клонит собеседник, и это ему не нравилось.

— Реконструкция утраченного текста — дело крайне сложное, — сказал он осторожно. — И ненадёжное. То, что получится, будет, скорее, стилизацией, чем...

— Великий русский писатель, — перебил Лудинский, и в его голосе появились интонации человека, цитирующего чужой текст, — хотел показать путь перерождения русской души. От пошлости и духовной смерти — к возрождению и просветлению. Этот замысел не должен быть утрачен.

Слово «скрепы» Лудинский не произнёс, но Кандинский услышал отчётливо, что именно это имеется в виду. Духовные скрепы, традиционные ценности, великая русская литература как основа национального самосознания — весь этот новояз последних лет, превращавший Пушкина в государственного идеолога, а Достоевского — в проповедника православия и самодержавия, был на слуху.

— Ваша задача, — продолжал Лудинский, — собрать всё, что может помочь в реконструкции. Все черновики, все свидетельства, все архивные материалы. Свести воедино и попытаться восстановить замысел Гоголя в том виде, в каком он его задумывал.

Мареев во время этого разговора не произнёс ни слова. Сидел прямо, смотрел на Кандинского с выражением вежливого терпения. Но когда Лудинский произнёс «все архивные материалы», переложил папку с колен на столик, легонько хлопнув ею о столешницу — негромко, но так, чтобы Кандинский это заметил.

Кандинский взглянул на чёрную кожу папки, потом перевёл взгляд на Мареева. Тот едва заметно кивнул.

— У нас есть материалы, — сказал Мареев тихо, — которые могут оказаться полезными. Закрытые фонды. Документы, которые раньше исследователям не предоставлялись.

— Какие именно? — спросил Кандинский, хотя догадывался, что ответа не получит.

— Это мы обсудим позже, — сказал Мареев. — Отдельно.

Лудинский поднялся и поправил галстук. Встреча подходила к концу.

— Николай Карлович, — сказал он, протягивая руку. — Надеюсь на ваше понимание. И на вашу помощь. Время у нас есть, но не слишком много. К февралю всё должно быть готово.

Он пожал руку Кандинскому, кивнул Марееву и вышел. Прозвучали удаляющиеся по коридору шаги — размеренные и уверенные.

Директор поднялся следом, не сразу, будто не был уверен, что разговор закончился. У двери задержался.

— Если понадобится что-то... Административная поддержка... Обращайтесь. Я буду в курсе.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и в кабинете остались двое. Кандинский по-прежнему стоял посреди комнаты, опустив руки вдоль бёдер. Мареев сидел в кресле, папка лежала на столике между ними.

Молчание затянулось. Отопление в старом доме работало неравномерно, и сейчас в кабинете было прохладно. Кандинский услышал собственное дыхание.

— Присаживайтесь, — сказал наконец Мареев, кивнув на кресло, которое освободил Лудинский.

Кандинский сел. Кожа сиденья была холодной. Мареев не торопился говорить, разглядывал его молча, без враждебности, но и без тепла.

— Вы понимаете, в чём дело? — спросил он.

Кандинский помолчал.

— В общих чертах, — ответил наконец.

Мареев ждал, не торопил.

— Вы готовы работать?

Кандинский опустил взгляд — на столик, на свои руки. Он думал о черновиках пяти глав, которые никто не сводил воедино по-настоящему. О закрытых фондах, куда не пускали исследователей. О докторской, над которой бился четвёртый год.

— А если откажусь?

Мареев пожал плечами.

— Отказаться можно. Всегда можно. Только вопрос — что потом?

Он не угрожал — констатировал. Голос ровный, без нажима, голос человека, которому не нужно повышать тон, чтобы его правильно поняли.

— Что в папке? — спросил Кандинский.

Мареев положил ладонь на кожаную обложку.

— Начало, — сказал он. — Завтра, если согласитесь, покажу вам кое-что. Архив на Лубянке. Материалы, которые вас заинтересуют.

— Третье отделение?

— И не только.

Осенний свет из окна падал на кожаную обложку, и она тускло бликовала. Кандинский сидел и думал о Гоголе — о том, как тот получил от Уварова предложение, которое тоже, наверное, выглядело как помощь.

— Хорошо, — сказал он.

Мареев не кивнул, не улыбнулся. Достал из кармана визитку — простую, белую, только имя и телефон — и положил на столик.

Кандинский взял визитку, кивнул собеседнику, поднялся и пошёл к двери, не обернувшись на пороге.

Он спустился по ступеням особняка, держась за перила. Воздух на улице был сырым и холодным, пах мокрыми листьями и выхлопными газами. На Поварской стояла его машина — старый белый «Форд», купленный пять лет назад в кредит, который он выплачивал до сих пор. Кандинский достал ключи, отпер дверь и сел за руль.

Руки легли на руль привычно, пальцы сжались чуть сильнее, чем требовалось. Старая привычка, ещё тульская. Отец учил его водить на дачном жигулёнке летом девяносто восьмого, и первое, что говорил, — крепче держи руль, дорога может быть любой. Отец преподавал историю в школе номер тринадцать, мать работала в центральной детской библиотеке. Квартира на пятом этаже панельной девятиэтажки, книжные полки до потолка, запах старой бумаги и чая с вареньем по воскресеньям.

Кандинский завёл двигатель и тронулся. Москва сопровождала его стоп-сигналами на каждом перекрёстке. Камеры видеонаблюдения мигали на столбах. Мокрый асфальт отражал фонари и витрины, превращая улицы в размытые световые полосы.

Спешить было некуда — домой, в пустую квартиру, к книгам и тишине. За стеклом проплывала Москва конца двадцать шестого года: новые бизнес-центры впритык к сталинским домам, реклама банков на фасадах храмов. На тротуарах толпились туристы с селфи-палками.

В университет он поступил в две тысячи шестом — филологический факультет МГУ, русское отделение. Приехал из Тулы с двумя чемоданами и твёрдым убеждением, что Толстой важнее налогового кодекса. Общежитие на Стромынке, комната на четверых, ночные разговоры о Серебряном веке и споры о том, кого считать настоящим писателем.

Семинар по Гоголю вёл Владимир Иванович Захаров — старый профессор с седой бородкой и привычкой подолгу молчать между фразами. Третий курс, осенний семестр. Кандинский сидел в третьем ряду, записывал каждое слово и вдруг понял: Гоголь — это он сам. Провинциал, приехавший в столицу с надеждой, что здесь поймут. С привычкой подбирать нужное лицо под обстоятельства — на кафедре одно, в деканате другое, на конференции третье.

Захаров говорил тогда о письмах Гоголя — как тот описывал Петербург в зависимости от адресата: племяннику — город-праздник, Погодину — город-болото, а наедине с собой — молчал. Кандинский смотрел в окно аудитории на серый осенний двор и ловил себя на том, что у него так же: перед каждым собеседником он — другой человек, а между ними — непонятная пустота.

После семинара он подошёл к профессору и спросил, можно ли написать курсовую по «Ревизору». Захаров посмотрел на него внимательно и сказал: можно, но учти — Гоголь не прощает поверхностного чтения. Либо поймёшь, либо не поймёшь. Третьего не дано.

Кандинский понял — и курсовая переросла в дипломную, а дипломная в кандидатскую. В двадцать пять лет он защитился, в двадцать семь — женился на однокурснице Наталье, которая писала диссертацию о Тургеневе. Последовали четыре года брака, который развалился тихо и буднично — просто стало не о чем разговаривать, и молчание за ужином из случайного сделалось постоянным. Наталья ушла к коллеге из Пушкинского дома, забрала половину книг и кофеварку. Он помог ей упаковать книги — аккуратно, по алфавиту, как она любила. Кофеварку завернул в газету сам.

После развода — работа в ИМЛИ, монография «Поэтика масок в прозе Гоголя», репутация надёжного, но не блестящего исследователя. Человека, который напишет статью к сроку, выступит на конференции без эпатажа, возьмётся за любую архивную работу. Из тех, кого зовут в оргкомитет, но не на пленарный доклад, — рабочая лошадка института, привычная и удобная.

Кандинский свернул на Садовое кольцо. Светофоры здесь работали по-другому — длинные красные, короткие зелёные, как будто город намеренно заставлял стоять и ждать. Остановился у перекрёстка, посмотрел на часы. Половина седьмого, пробки рассасывались, но медленно.

В квартиру в Хамовниках он въехал сразу после развода — однушка на втором этаже сталинского дома, высокие потолки, паркет, скрипевший в двух местах. Ипотека тянулась до сих пор. Книги вдоль всех стен — полное собрание сочинений Гоголя в разных изданиях, тома «Литературного наследства», диссертации коллег. Мебель минимальная — диван, письменный стол, кресло у окна.

Кандинский припарковался у подъезда, поднялся на второй этаж и открыл дверь. В квартире пахло книжной пылью и холодом — батареи ещё не включили, или включили, но слабо. Повесил пальто в прихожей, щёлкнул выключателем.

Лампа под зелёным абажуром на письменном столе осветила стопки папок и раскрытую книгу — Юрий Манн, «Поэтика Гоголя». Закладка на странице про маски. Теперь эта страница казалась наивной. Манн писал о литературных приёмах, о поэтике сокрытия авторского лица, но сегодня Кандинскому эта сокрытость виделась шире, чем стилистический приём.

Он подошёл к окну. Во дворе горели фонари, освещая пустую детскую площадку, мокрые скамейки, лужи на асфальте. Лудинский говорил уверенно, но говорил чужими словами, и это чувствовалось — так пересказывают доклад, прочитав только резюме. А Кандинский знал Гоголя не по цитатам из школьных учебников. Он снял очки, потёр переносицу.

Четыре года он изучал, как Гоголь прятал себя за чужими голосами, чужими лицами — и при этом создавал образы живых людей, которых Россия узнавала как соседей, как родню, как себя. Городничего. Чичикова. Плюшкина. И вот теперь его самого просят вложить в чужой текст чужие смыслы — присвоить то, что Гоголь уничтожил сознательно. Человека, который сжёг рукопись и перестал есть, предъявить стране как православного мыслителя с государственным заданием.

Мареев сказал: отказаться можно, всегда можно. Но что потом? Кандинский знал, что потом. Архивы закроются, статьи перестанут выходить, докторская повиснет в воздухе — защита отложится на неопределённый срок. В академическом мире это называется «утратить перспективу». В обычном — просто «конец карьеры».

А если согласиться? Увидеть архивы Третьего отделения, которые никто не видел, документы, способные перевернуть всё понимание Гоголя... И докторская, которая напишет себя сама, если материал окажется настоящим. Но за такие подарки всегда назначают цену.

Он надел очки. Руки лежали на подоконнике — узкие, с пятном от чернильной пасты на среднем пальце, руки, привыкшие к бумаге, а не к рукопожатиям в кабинетах.

Звонок в дверь прозвучал не громко, но резко. Кандинский вздрогнул. Часы на столе показывали без двадцати восемь. Он никого не ждал.

Прошёл в прихожую и заглянул в глазок. Лариса стояла на площадке в длинном шарфе, с пакетом в руке. Волосы растрепались, на щеках румянец от холода или от подъёма по лестнице. Она смотрела прямо в глазок, как будто знала, что по ту сторону двери стоят и смотрят.

Кандинский открыл. Лариса вошла, не дожидаясь приглашения.

— Привет, — сказала она, стягивая шарф. — Не разбудила?

— Нет.

— Хорошо. Ты обещал мне помочь с экзаменом. Забыл?

Она прошла в комнату, поставила пакет на стол — через прозрачный пластик виднелись йогурты и фрукты. Сняла куртку, повесила на спинку стула. Села на край стола, не касаясь ногами пола. Смотрела на него исподлобья, чуть склонив голову, — ждала.

— Ну что, — спросила наконец, — зачем вызывали?

Кандинский стоял в дверях. Он не приглашал её. Она пришла сама, как приходила последние полгода — без предупреждения, в любое время. Это началось в апреле, после конференции в Петербурге. Красивая девушка подошла к нему в курилке, спросила про одну цитату из «Шинели», разговорились. Через неделю пришла за консультацией по кандидатской. Ещё через неделю осталась на ночь.

Ей было двадцать три, ему — тридцать девять. Разница в шестнадцать лет казалась огромной, когда он об этом думал, и незаметной, когда не думал. Она писала диссертацию о женских образах в творчестве Тургенева, но интересовалась Гоголем больше, чем своей темой. Задавала вопросы, на которые он охотно отвечал. Слушала внимательно. В постели была быстрой и требовательной, без лишних слов. Уходила рано утром, не оставляя следов.

Кандинский подошёл к столу, достал из пакета яблоко, подержал, положил обратно.

— Налить чаю? — спросила она, вставая.

— Сам налью.

— Не надо.

Лариса прошла на кухню. Нашла чайник, наполнила свежей водой и, поставив на подставку, нажала кнопку. Достала две кружки из сушилки, вынула из шкафчика заварку. Стояла спиной к нему, не оборачиваясь.

— Ну так что? — повторила она свой вопрос. — Директор вызывал. Что случилось?

Кандинский сел на диван. Он не собирался рассказывать, но и молчать было трудно — Лариса оставалась единственным человеком, с кем можно было говорить о Гоголе без оглядки на регалии и субординацию.

— Мне поручили, — Кандинский поправил очки и помедлил, глядя на неё из комнаты через открытую дверь кухни, — восстановить второй том «Мёртвых душ».

Девушка обернулась. Чайник за спиной зашумел — вода начала закипать. Она смотрела на него с приоткрытым ртом, и лицо у неё стало жадным — так студенты смотрят на чужую тему, которая лучше их собственной.

— Серьёзно? — сказала она тихо.

— Серьёзно.

— Как?

— Собрать все материалы. Черновики, воспоминания, архивные документы. Попытаться реконструировать текст.

— К какому сроку?

— К февралю. Годовщина смерти Гоголя.

Чайник щёлкнул и отключился. Лариса налила кипяток в кружки — в свою опустила пакетик, в его насыпала заварку прямо из пачки, без пакетика, много, как он любил. Принеся обе кружки в комнату, поставила одну перед Кандинским, вторую оставила себе. Села рядом на диван, близко, плечом к плечу.

— Это же докторская, — сказала она. — Готовая. Если ты это сделаешь...

— Знаю.

— Тебе откроют архивы?

— Обещали.

— Какие?

Кандинский взял кружку, подул на чай — заварка медленно опускалась на дно. Сказать про ФСБ он не мог, назвать имя Мареева — тоже. Условие не прозвучало вслух, но он понял его сразу.

— Закрытые фонды, — он отпил чай. — Больше не могу рассказать.

Лариса кивнула — не обиделась, понимала, что есть вещи, о которых не говорят.

— А кто ещё в проекте?

— Пока никого. Только я.

Она отпила чай, поставив кружку на пол, повернулась и положила руку ему на колено. Пальцы тёплые, лёгкие.

— Коля, — сказала она, понизив голос до того полушёпота, которым обычно начинала разговоры о чужих открытиях, — это невероятно!

Девушка поцеловала его — быстро, почти по-деловому. Губы тёплые, вкус чая и мяты. Кандинский ответил, положив руку ей на затылок. Волосы мягкие, чуть влажные от уличной сырости.

Лариса отстранилась, посмотрев ему в глаза.

— Покажешь мне материалы? Когда начнёшь?

— Посмотрим.

— Я могу помочь. С черновиками, с расшифровкой.

— Посмотрим, — повторил он.

Она не настаивала. Поцеловала снова, дольше — руки скользнули под свитер, тёплые ладони на холодной коже. Кандинский закрыл глаза, чувствовал её дыхание, запах волос, тяжесть тела, прижимающегося к нему.

Оба не торопились — он стянул свитер через голову, она расстегнула рубашку, вместе справились с ремнём и молнией. Диван скрипнул. Лариса склонилась над ним, волосы падали на лицо, глаза полузакрыты. Кандинский держал её за бёдра, ловил тепло и влажность, ритм, становящийся быстрее, но мысли его были не здесь — думал о папке, положенной Мареевым на столик, о том, что ждёт его на Лубянке, и о дате, которую никто не называл, но которую знал и так.

31 мая 1931 года. Эксгумация в Даниловом монастыре.

Он читал об этом в мемуарах Лидина. Ночное вскрытие могилы, керосиновые лампы, чекисты в кожанках, писатели-свидетели. Гроб подняли, открыли крышку. Внутри — кости, сгнивший сюртук, сапоги. Череп отсутствовал. Полковник НКВД продиктовал протокол, в котором значилось, что захоронение полное. Шестнадцать свидетелей подписали. Семнадцатая строка осталась пустой.

Кандинский открыл глаза. Лариса двигалась быстрее, дыхание сбилось, пальцы впились ему в плечи. Лицо напряжённое, сосредоточенное, отсутствующее — словно она была здесь, но не совсем. Как и он. Выдохнула резко, замерла и обмякла. Лежала не двигаясь, уткнувшись лицом в его плечо, волосы щекотали шею.

Дыхание медленно выравнивалось. Кандинский положил руку ей на спину — сердце под ладонью билось часто.

— Коля, — прошептала она, — это правда невероятно. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ты войдёшь в историю.

— Может быть.

Она подняла голову, посмотрев на него. Лицо расслабленное, тёплое, но взгляд уже трезвел — она прикидывала, как бы оказаться рядом, когда всё начнётся.

— Если понадоблюсь, — произнесла она, — скажи. Хорошо?

— Хорошо.

Лариса поцеловала его в щёку и легла рядом, натянув простыню до плеч. Закрыла глаза.

Кандинский смотрел на неё. Про экзамен, ради которого пришла, девушка не вспомнила.

Он встал, накинул свитер. Письменный стол стоял в двух шагах от дивана. Сел, достал чистый лист бумаги и взял ручку. Написал дату: «31 мая 1931 года». Ниже — «Шестнадцать подписей. Семнадцатая строка пустая».

За спиной Лариса дышала ровно — уже спала или притворялась.

Завтра — встреча с Мареевым. Гоголь тоже сидел по ночам за столом и тоже, вероятно, убеждал себя, что делает правильное дело... Только у Гоголя хватило сил остановиться, а Кандинский пока не знал, хватит ли у него.

Он сложил лист пополам, потом ещё раз. Положил в ящик стола и закрыл на ключ. Затем выключил лампу. Сидел в темноте и смотрел в окно.

В архив ИМЛИ филолог пришёл в половине девятого. Попросив у вахтёра ключ, поднялся на второй этаж, прошёл по длинным коридорам в архивное крыло. Дверь, к его удивлению, оказалась открытой. Кандинский вошёл, щёлкнул выключателем у двери, лампы дневного света мигнули и загудели. Запах был привычный: пыль, старая бумага, немного сырости из-за батарей, которые ещё не включили. Стеллажи вдоль стен, картонные коробки с инвентарными номерами, длинный стол посередине с двумя лампами на гибких ножках.

Мареев уже сидел за столом.

Кандинский остановился у двери. Папка из чёрной кожи лежала перед капитаном закрытой. Руки на столе — спокойно, расслаблено. Он смотрел на Кандинского молча — просто ждал, как ждут в приёмной, придя в помещение раньше хозяина.

— Не знал, что у вас есть пропуск, — сказал Кандинский.

— У меня всё есть, — ответил Мареев.

Кандинский снял пальто, повесил на крючок, подошёл к столу и сел напротив. Между ними — папка и лампа, которую никто не стал включать. За единственным окном — серое октябрьское небо, голые ветки с редкой последней листвой, кусок соседней крыши.

Кандинский заговорил первым. Голос вышел немного сиплым, и это раздражало.

— Я думаю, имеет смысл начать с перезахоронения тридцать первого года, — сказал он, стараясь держать ровный деловой тон. — Перенос останков Гоголя из Данилова монастыря на Новодевичье. Там могут быть следы, связанные с утраченными рукописями. Документы, свидетельства, упоминания.

Мареев молчал. Молчал долго, и было заметно, что пауза привычная, рабочая — он так вёл разговор, давая собеседнику возможность сказать лишнее.

Потом кивнул и наклонился вперёд. Открыл папку. Кожаный переплёт тихо скрипнул. Внутри лежали аккуратно сложенные листы бумаги, верхний Николаю был виден не полностью — только край, пожелтевший, с машинописным текстом.

Офицер достал этот лист двумя пальцами и положил на стол лицом вверх, точно посередине между ними.

Кандинский не двигался.

Бумага пахла сыростью и пылью, той особенной канцелярской пылью, которая оседает на документах в железных шкафах. Пожелтевшая, с коричневатыми пятнами по краям — бумага просто состарилась, как старятся все архивные листы. Советский канцелярский формат. В правом верхнем углу — гриф красными чернилами, выцветшими почти до розового: «Совершенно секретно». Под грифом круглый штамп — текст угадывался по форме, но не читался, словно кто-то намеренно смазал его пальцем. Слева вверху — дата: 31 мая 1931 года.

Машинописный текст начинался сразу под датой. Шрифт старый, буквы неровные — печатная машинка с изношенной лентой. Кое-где литеры пропечатаны слабо, еле различимы, кое-где, наоборот, слишком жирно, словно машинистка била по клавишам сильнее, чем требовалось. Строки шли ровно, с одинаковыми интервалами, под текстом — графы для подписей. Семнадцать строк. В шестнадцати стояли росчерки карандашом. Последняя пустовала.

Кандинский нахмурился. Он знал эту дату — читал о ней в мемуарах Лидина, в воспоминаниях Ильфа, в косвенных упоминаниях других свидетелей. Но одно дело — мемуары, изданные полвека спустя, полные литературных приукрашиваний и задним числом придуманных эмоций. И совсем другое — документ, оригинал. Бумага, которую держали в руках те, кто стоял у могилы. Текст, напечатанный сразу после вскрытия гроба и подписанный шестнадцатью свидетелями, чьи имена стояли в конце.

Он наклонился ближе. Дневной свет из окна падал на страницу под углом, из-за чего машинописные буквы казались выпуклыми. Заголовок: «Акт эксгумации останков Н. В. Гоголя», привязка ко времени и месту: «31 мая 1931 года, Даниловский монастырь, Москва». Следом шёл список присутствующих: представитель ОГПУ с именем и званием, представитель Моссовета, а также шестнадцать литераторов и деятелей культуры, приглашённых в качестве свидетелей, — Лидин, Всеволод Иванов, Леонов, Ильф и другие, перечисленные в столбик, каждый с подписью напротив фамилии.

Кандинский откинулся на стуле и потёр переносицу. Документ лежал между ними, семнадцать строк, шестнадцать подписей, одна строка пустая. Лампы гудели над головой, и гул этот забивал тишину, делал её тяжёлой, давящей — молчать дальше было уже неудобно. Кандинский посмотрел на Мареева и решил попробовать. Сменил тон, заговорил легче, почти по-свойски — попытка нащупать общий язык до того, как начнётся работа.

— А вы слышали, кстати, легенду с черепом? — спросил он. — Коллекционер Бахрушин, палисандровый ларец, какой-то племянник с револьвером, потом итальянский капитан, потом поезд-призрак в тоннеле — череп якобы исчез где-то между Севастополем и Римом. Литературоведы пересказывают это друг другу на конференциях после третьего бокала. Красивая чепуха.

Он улыбнулся — краем рта, приглашая Мареева усмехнуться вместе с ним. Мареев не улыбнулся. Он смотрел на Кандинского ровно, без выражения, секунду, другую — ровно столько, чтобы улыбка филолога успела погаснуть сама, потом сказал:

— Знаю. Этим мы с вами завтра и займёмся.